Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

я

Пиковая Дама Георгия Эфрона.

Молдавский самородок написал про Алексея Николаевича Толстого что-то вроде "порыгивая после сытого обеда он прошёл мимо умирающего от голода сына Марины Цветаевой Георгия Эфрона".
Алексея Толстого есть за что бранить. Вероятно, он многим не помог. Но для Георгия Эфрона именно он сделал больше прочих - и денежные переводы ему посылал (это документировано), и исхлопотал для него разрешение на возвращение в Москву (выслав его с оказией самолётом), и в Литинститут устроил.
Алексей Толстой был счастливым "тузом" Георгия Эфрона. К сожалению, тот получил на руки не только "туза", но и ещё одну карту. Тайную недоброжелательность, "Пиковую Даму" (именно так я её буду называть, не раскрывая имени).
1. Мелкая неприятность.
25 июля 1943 года с Муром случилась мелкая неприятность. Collapse )
2. Комментарий.
Рукописи исчезли безвозвратно, однако мы можем знать, что могло быть в одной из них. Collapse )
3. Крупные проблемы месяцем ранее.
Тут вмешивается государство. Collapse )
4. Ещё комментарий.
А что потом - понятно... Collapse )
5. Очень большие проблемы в феврале 1944 года.
В феврале 1944 года Мура наконец призывают на фронт (Литинститут - вуз без брони), и он попадает... Collapse )
6. Последний комментарий.
А что Пиковая Дама? Collapse )
я

"Нацбест"-2018 и "смехотворные жеманницы".

С "Нацбестом"-2018 происходят странные вещи: рецензенты как подорванные рецензируют историческую детективщицу Юлию Яковлеву и какого-то Рому Сита (над ним все смеются), но пока ни одной (!) рецензии на Славникову и только одна рецензия на Понизовского. Читательские отклики - только под рецензиями на Зоберна, но это-то как раз понятно...
В салоне "смехотворных жеманниц" траур на месяцы: из их круга никого не номинировали на "Нацбест".
Я в этом году не являюсь номинатором "Нацбеста" (и, вероятно, уже не буду им никогда); а если б был таковым, то - открою секрет - номинировал бы не Славникову или Понизовского (и без меня нашлись бы их номинаторы - и нашлись ведь), а Юлию С. с её смешными "садами-виноградами-огородами". Чисто по педагогическим соображениям...
Ей, как своих ушей, не видать не то что победы, но и шорт-листа (это очевидно); но зато три-четыре рецензии она б получила - и ей (положим, Одинокова или Топорова) прописали бы то же, что я с Анной Жучковой. И, может быть, увидев помимо существующих трёх рецензий (восторженной - Инессы и невосторженных - моей и А. Ж.), ещё три-четыре - она бы что-то поняла.
Из двух "смехотворных жеманниц" Юлия - пока не безнадёжна. Вторая - Инесса - безнадёжна совершенно. С ней уже не сделать ничего, разве что выдать её замуж за Михайлова-Лидского (чтобы у неё был дворянин, а у него - домашний редактор и - кулинар заодно). А Юлия - небезнадёжна (да и красавица, хоть не в моём вкусе). Из неё, в принципе, мог бы получиться неплохой исторический романист (на уровне Леонтия Раковского или Виноградова - который "Три цвета времени") - работать с архивными документами она умеет. Ей бы ещё объяснить, что аристократы - не те, кто упиваются "аристократичностью"; упиваются - мольеровские мещане и Эльзевира Ренесанс из "Клопа" Маяковского - и как раз к такой маникюрше Эльзевире Давидовне + к "самородкам" Олегам Баянам + к Пьерам Скрипкиным (Галковский-то - и есть "Присыпкин - Пьер Скрипкин" мегамасштабов) она и попала, а также, что слишком много "аутентичного стиля" - это плохо, смешно и провинциально (в худшем смысле).
Её бы - в мои руки (не поймите неправильно - исключительно в плане литературной учёбы...).
я

Игорь Вишневецкий. Неизбирательное сродство. Роман из 1835-го года. "Новый мир". № 9, 2017.

Роман Игоря Вишневецкого - очень точная стилизация русской прозы 30-х годов XIX века. Лучше так - очень точная стилизация русской прозы СЕРЕДИНЫ 30-х годов XIX века. Условно говоря, прозы "добелИнского периода". Вначале текст писан "под Марлинского", потом "под Николая Полевого и Нестора Кукольника", кажется - но там почти вся "добелИнская проза", выискивать первоисточники из этого массива затруднительно. Игорь Вишневецкий действительно культурный человек и УМЕЕТ работать с историческими языками (в отличие от "Прелест и Пленир", неспособных отличить слухом действительную стилизацию у Садовского от невольной пародии у них; отсутствие слуха - вещь врождённая; я ничем не могу помочь "Прелестам и Пленирам"; пущай "их моськи жирные храпят вдесятером").
Текст Вишневецкого можно похвалить: он стОит того. Но есть одна капля дёгтя...
Я не случайно в рецензии, которая была опубликована вчера в "ЛГ", сказал о том, что высшее мастерство прозаика - способность совместить сюжет и язык прозы. В "Неизбирательном сродстве" есть сюжет - фантастико-мистический - по вкусу нынешней литературы и по вкусу ТОГДАШНЕЙ литературы. Но две трети текста почти не имеют к сюжету отношения. Чего стОит рассказ Корсакова о похождениях в Северной Африке или впечатления Эспера Лысогорского от итальянской церковной архитектуры и живописи. Если находить цель текста в грамотной работе с "кодами эпохи" - всё отлично. Но ведь СЮЖЕТ же!... Семечко кедра за скорлупой кокоса.
Почему у Умберто Эко всё получалось - и стилизации, и куча исторических тонкостей, и актуальность, и язык, и сюжет - с идеально просчитанной архитектоникой? И почему предо мной - в очередной раз композиционная ошибка, притом самая типичная, ученическая ("гипертрофия экспозиции")? Не Эко, нет, не Эко... Увы.
P.S.: Главный герой романа Эспер Лысогорский биографически схож с главным героем моей пьесы - он тоже князь и тоже в молодости несколько лет служил в московском Архиве Министерства иностранных дел. Впрочем, это историческая реалия, лежащая на поверхности для "знатоков".
я

Подумалось вчера...

Всё дело в том, что хотя Киев и Донецк-Луганск анатагонистичны во всём...
...Но они уже живут в страшном XXI веке.
И США живёт в XXI веке (в других его кругах).
А Россия (с Москвой) живёт в ХХ веке. С воспоминаниями о стихах Евтушенко и фильмах Рязанова, с вечной Аллой Пугачёвой. С Путиным - другом "ночных волков" и Алексеевой одновременно (на лице Путина застыло фарятьевское недоумение - это недоумение "человека ХХ века" перед XXI веком).
Я сам - "человек ХХ века"; моё детство прошло в штилевые 70-е годы; моё отрочество прошло в первую половину 80-х годов, когда вода начала слегка волноваться; моё юношество прошло во вторую половину 80-х годов, когда был шторм без цунами.
XXI век для меня жуток.
Я отношусь к нему как к Крестной Чаше.
Но ведь если бы Крестная молитва Сына ("Чашу мимо отведи") была бы исполнена Отцом, если бы Сын был бы форс-мажорно снят с Креста живым... тогда бы и История не состоялась бы (в определённом смысле).
Пройдёт ли "Чаша XXI века" мимо нас?
я

Устройство культуры: Садовской и Пикуль.

Возвращусь к полемике с "салоном" Юлии Старцевой (завершая её) - без особой охоты, только потому, что в этой полемике есть момент, который ставит под сомнение мой профессионализм.
Я не поклонник Валентина Пикуля. Но я (отчасти) знаком с его текстами - поскольку "круг культурной осведомлённости", по моему мнению, должен включать в себя и это (когда Юлия Старцева говорит, что "Пикуля не читала", сие её не красит - хотя бы потому, что в начале "Слова и дела" изложена история "Столетова-Жолобова" - не с теми нюансами, что в "садах-виноградах", но фактографически близко).
Для меня культура - единое непрерывно меняющееся поле, включающее в себя классика и распоследнего графомана, рафинированного интеллектуала и попсовика. И я примерно знаю, как культура устроена - сейчас и, скажем, в советские времена.
Вот передо мной вузовский учебник "Русская литература конца XIX - начала ХХ в.". Он был издан ИМЛИ в 1972-м году. Пик брежневизма, "перестройкой" не пахнет. В этом учебнике параграф на семь страниц уделён запрещённому в СССР Николаю Гумилёву (политических ярлыков почти нет - мирный анализ поэтики), и ещё пять страниц другого параграфа - сопоставлению Гумилёва с Михаилом Кузминым. Надо полагать, и допуски куда надо у авторов учебника имелись.
А "Пикуль-Какуль" был профессиональным писателем-архивистом с огромным каталогом персоналий и источников у себя дома; он писал о "чумной теме" - о политике начала ХХ века, используя архивы двора Николая II, материалы МИДа, МВД, жандармского ведомства и т. д.; стало быть допуск куда надо у него был. Он имел возможность читать не только публикации Садовского в "Весах" и "Аполлоне" и книги прозы, вышедшие до революции ("Адмиралтейскую иглу", "Лебединые клики", "Узор чугунный"), но и весьма "потаённые" рукописи. Когда я сказал "Пикуль многое взял у Садовского", я говорил о стилистическом (а не о фактографическом) аспекте.
Дело в том, что в послесталинском СССР "прикладники" брали чужие достижения из "не рекомендованного" и торжественно демонстрировали их непросвещённой публике как "своё"; так было в кино и эстраде, так было и в литературе. Эксплуатировали преимущественно "зарубеж", но и "родное-потаённое" тоже: Юлиан Семёнов, например, в "Бриллиантах для диктатуры пролетариата" перелицевал фактуру "Третьей столицы" Пильняка - создав своё по жанру и по целям произведение.
Вернёмся к "Пикулю-Какулю". Он пороха не выдумывал, писал клеем и ножницами - но иногда ему был необходим СТИЛЁК - одновременно благородный, развязный, "праводискурсный", загадочный и обаятельный.
Приведу примеры этого стилька из начала "Слова и дела"...

Пример номер раз: Collapse )

Пример номер два: Collapse )

Пример номер три: Collapse )

Копия, конечно, выполнена нечисто, но оригинал сквозь неё проглядывает.
Сверхкороткие абзацы и предложения. Постоянные инверсии. Структура фразы, её звучание. Фактура текста - чёрно-красная, мерцающая, астрологически-агатовая. Стилизация "пушкинской лапидарности" - весьма барочная. Вмонтирование в текст исторических персон - динамическое и производящее впечатление буффонады. Масочно-ганзейское интригование. Усадебные ретроспекции.
Пикуль, как было сказано, пороха не выдумывал; не было у него и собственной стилистики. Кому же он подражал в "Слове и деле"? Где оригинал этой копии?
Тынянов? Нет. Алексей Николаевич Толстой? Нет. А если это?... сокрытый за девятью дверьми в страшных подвалах страшного НКВД... Садо... Садо... Нет, уста мои немеют от леденящей догадки. Морячок читал Садовского!!!
я

Юлия Старцева. "Коль пойду в сады али в винограды". "Звезда", 2017, № 8.

Повесть Юлии Старцевой представляет собой очерк биографии Егора Столетова, личности, чья судьба оказалась удивительной, экзотичной и трагичной даже по меркам его эпохи - 20-30-х годов XVIII века. Поэт, секретарь Виллема Монса, щёголь, плут и взяточник, конфидент и любимец Екатерины I, фигурант "дела Монса", "человек свиты" малого двора цесаревны Елизаветы, неосторожный участник фрондёрских бесед круга Долгоруких, ссыльный, главный фигурант "повторного дела", возникшего из случайности. Казнён в 1736 году. Фактологию "дела Столетова" возможно почерпнуть в публикации "Русской Старины" 1873 года (текст есть в Интернете); что придётся делать дальше с фактологией - не вполне ясно: фактология даёт фактуру, но одной фактуры мало.
Автор усиливает фактологическую фактуру фактурой стилистической.

"Казённый человек, всех прочих страшнейший, взял у Монса шпагу, забрал ключи и орлёной печатью запечатал все бумаги.
На квартире Ушакова их ждал император.
-А! Вот и ты тут! - глянул на Монса с презрением. И ни слова более.
Монс же впал в такую дешперацию, так отчаялся, что от высверка котовых грозных глаз лишился чувств, как несчастный мыш в когтях кошачьих.
-Допрос учиним завтра, - молвил император Ушакову, переступив через тело упавшего в обморок камергера. - И дыба не понадобится. Роскошник! Неженка!
И без допроса с пристрастием изящный кавалер, разлетевшийся вдребезги, в порцелинные осколки галантный пастушок признался в премногих дачах, мошенничествах, вымогательствах".

Кому-то эдакая прециозно-куншткамерная стилизация покажется тонкой; мне она тонкой не кажется. Во всём нужна мера.
Вот - ещё пуще...

"Венус-владычица, как забрела ты, нагая, с брегов златых, от винно-пурпурного моря, к нам, диким гипербореям, - по снегу босая... Не чаял узрети вновь красу твою... Ах, первоцветы, ах, травка зелёная! Миру возвращались краски. Скудное питерхсбурское солнце согрело пииту.
И тут его позвали к ея самодержавию".

Ну нельзя же писать такими пунсово-узорчатыми эссенциями! Это уже на китайское производство похоже.
Когда-то у меня на стене висел календарь с изображениями артефактов XVIII века - пистолетов, подзорных труб и манерок - душа радовалась. Возможно, кого-то порадуют и словечки, взятые как такие же "артефакты". Однако у слова иная природа, чем у вещи. Слово требует "сложной связи". Слово "прециозной эпохи" требует сюжета. А тут вместо сюжета - пустая коробочка "википедии", оклеенная "аутентичными" бриллиантами, яхонтами и перламутрами словечек.
Автор хочет писать как Борис Садовской; это не вполне получается - выходит то Сергей Ауслендер, то - особенно ближе к финалу текста - Валентин Пикуль, который в "Слове и деле" претендовал на роль стилиста и который многое взял у Бориса Садовского тоже (он брал из очень разных источников).
...По крайней мере, текст получился красивым, фактологически грамотным, безобидным (чего не скажешь о 80% нынешней "исторической прозы"), и небесполезным по части просветительства. Решпект превеликий, о, Фелица моего вертограда!
я

Чёрная грязь и бастионы.

"Я всё ещё живо помню, как Фрейд сказал мне: "Мой дорогой Юнг, обещайте мне, что вы никогда не откажетесь от сексуальной теории. Это превыше всего. Видите ли, мы должны сделать из неё догму, неприступный бастион"... В некотором изумлении я спросил его: "Бастион - против кого?". "Против потока чёрной грязи, - мгновение он колебался, затем добавил, - оккультизма". И это напугало меня...".
(Карл Густав Юнг. "Воспоминания, сновидения, размышления").

Со своей стороны Фрейд был прав: упоминаемый разговор Ф. и Ю. состоялся в 1910-м году, а через три десятилетия канцлером Германии стал Гитлер - асексуальный медиум стихий оккультизма. Другое дело, что ставка Фрейда на "сексуальную теорию" смогла бы спасти Германию только в том случае, если бы все немцы стали бы евреями (что, разумеется, было невозможно).
Фрейд был счастливчиком: для Дмитрия Быкова, например, и сексуальное наслаждение связано с "чёрной грязью архаики", с "падением в бездну фашистского зла". Вообще для него зло - добровольно-сладострастное высвобождение "архетипики" из себя.
На самом деле он проецирует СОБСТВЕННУЮ индивидуальную ситуацию на всех: ДЛЯ НЕГО (а не для прочих) нарушение интеллигентских табу выбросом мифа - постыдное наслаждение (это было видно уже по его первому и лучшему роману - по "Оправданию"). На деле архаика торжествует не потому, что она доставляет наслаждение, а по той же причине, по которой оса часами ползает по окну не в силах перелезть через ничтожную преграду, за которой - открытое окно (не испытывая от ползанья наслаждения). Когда мир становится таков, что в нём не работают современные программы личности, в личности тут же просыпается "запасная программа" от прадедушек. По себе миф опасен, если им злоупотреблять (ВСЁ опасно, если им злоупотреблять). Для меня миф - это не "грязь", не "бездна", а данность-стихия, с которой я живу каждодневно - данность небезопасная (как всякая стихия), но тривиальная (лично для меня - ещё и интересная во всех проявлениях). Миф безопасен, когда он в умелых руках у "знатока" (вроде Юнга); миф бесконечно опасен, когда он в Я "медиума" (вроде Гитлера - не случайно "Майн кампф" начинается с нападок против Австрийской Империи вообще и против профессиональных "знатоков" - имперских чиновников и аристократов - "медиум" начинает с того, что бежит от "знатоков"). Беда не в "чёрной грязи оккультизма" (и никакая это не грязь, а просто стихия); беда в тотальном дискредитировании тех, кто как-то может справиться со стихиями: на расчищенное от идеальных аристократических "знатоков" (и от менее эффективных интеллигентских "знатоков") место приходят слепые "медиумы", которые мифом ЖИВУТ.
Кстати, судя по всему, Быков - тоже не без "медиуминки в себе" - и он с ней борется. Бастионом против "ада в себе" он выбрал не секс (как Фрейд), а мораль - тут-то его ОШИБКА. Не разногласие со мной (я расхожусь с ним только в том, что он моралист, а я имморалист - не путать с аморалистом), а именно ошибка. Мораль - наипервейшая союзница архаики. В лучшем случае, она благородно прикрывает собой архаику - подобно тому как Масхадов прикрывал собой непотребства Басаевых и Гелаевых, не в силах справиться с ними, а в "пост-путинскую эпоху" "честные либералы" будут прикрывать своими чистыми именами непотребства той грядущей эпохи - и Быков задействуется первым в роли "Масхадова", пока не ужаснётся. В худшем случае мораль СТИМУЛИРУЕТ архаику. Разве Поклонская не моральна? Разве исламисты не моральны? С архаикой возможно бороться "равновесием стихий" и "пониманием имён" (то есть логикой, а не этикой), иногда эстетикой, иногда "чистым милосердием" - но тушить архаику моралью - всё равно что тушить пламя бензином.
Эпоха архаики - эпоха "кали-юги", когда пламя мифа из надёжных рук "знатоков" (вроде безыдейного антифашиста Юнга или левого антифашиста Кургиняна или даже безнадёжно непутёвого но тоже-полу-антифашиста Путина) попадает к "медиумам" и моралистам. Никому не нужно быть моралистом, а "медиуму" не нужно быть моралистом втройне.
я

Дополнение к статье "Опасное сходство". О Вячеславе Иванове.

Когда Вячеслав Иванов (надеюсь, его никто не сочтёт "невежей" или "некомпетентным") говорил, что "страна покроется орхестрами и фимелами, где будет плясать хоровод" и "где воскреснет истинное мифотворчество" над ним было вольно смеяться. Над ним и посмеялись все - громче всех Мережковский и Андрей Белый.
Если не понимать его слова буквально, он был ПРАВ (даже безотносительно к советскому периоду). Что такое сайт "Стихи. Ру", как не "орхестры и фимелы" - в полном соответствии с гротескным предположением Андрея Белого связавшие капиталиста, рабочего и декадентствующую дамочку в танце "самореализующегося народного мифа"? Ведь "коммерческая составляющая" этого проекта минимальна (если существует, то только для организаторов проекта, а не для сотен тысяч его авторов).
Вячеслав Иванов в статье "О весёлом ремесле и умном веселии" писал о разных типах искусства - об искусстве "по заказу народа" (проповедническому, государственно-(квази)народному или коммерческому), об искусстве "самоценном" (на самом деле - об искусстве "по заказу элиты": в этом Вячеслав Иванов солидарен... с Лениным; вот бы Вяч. Иванов с Лениным злорадно поглядели бы на Улюкаева в редакции "Знамени") и о (высшем) искусстве "профессиональных художников-медиумов саморазвивающегося мифа народа-художника".
По мне лучше следить за новейшими "орхестрами и фимелами" на "Стихире", нежели выгородить себе кусок бесплодной пустыни (а всё творчество Драгомощенко - это именно пустыня и именно бесплодная пустыня), устроить за оградой "клуб для бомонда" и сесть при вратах в качестве "фейс-контроля".
я

"Анна Каренина" и "Дуэлянт": глазами англосаксов.

"Анну Кареновну" я гляжу отрывками. Мне думается, что все претензии к этому кино снимутся, если смотреть его как добротную экранизацию среднетипичного "викторианского романа". Боярская даже психофизически не подходит под "тип Анны Карениной" (это отмечают все рецензенты) - это молодая англосаксонская леди из "чересчур отважных", "предсуфражистка", "борец за права" из Суссекса или из Торото. В первоисточнике Каренина действительно разбиралась в архитектуре получше Васеньки Весловского, считавшего, что "цемент - это вроде замазки"; но Анна Кареновна как эксперт по сопромату - это уж перебор. Она деревенский тред-юнион не собралась завести? И Каренин вышел не российским государственным сановником, а сквайром. И вся отсебятина о русско-японской войне - это так типично для "викторианского романа" (колониальных войн в те годы Британия вела немало).
"Дуэлянта" я посмотрел целиком. Надо же было умудриться российской съёмочной группе из петербургской России второй половины XIX века (локуса, знаемого нами абсолютно) сотворить не просто вампуку, а "вампуку глазами англосаксов". Ведь "дуэльная машина" и "профессиональное офицерское бретёрство как род киллерства" - это то, чего никогда не было в России, но вполне было в Англии три века - это хорошо показано в исторических детективах Джона Диксона Карра - в "Дьяволе в бархате" (конец XVII века), в "Тайне лондонского моста" (середина VIII века) и даже в "Пылай, огонь" (вторая четверть XIX века). И весь физиологизм "Дуэлянта" - от англо-американского "кино на викторианскую тему"; только Джека-Мотрошителя не хватает.
я

Смерть медиума. Несколько слов о Е. Евтушенко в моём параграфе вузовского учебника.

"Очевидно, что на творчество Евтушенко сильнейшее влияние оказала риторическая поэтика Владимира Маяковского; но есть разница между лирическим героем Маяковского и лирическим героем Евтушенко. Лирический герой Маяковского – при всей его ранимости – цельный, а поэтическое «Я» Евтушенко – раздроблено на миллионы свойств и взаимных отражений. Евгений Евтушенко подвергался упрёкам в эгоцентризме, в «ячестве». Вряд ли эти упрёки точны: при ближайшем рассмотрении строк Евтушенко обнаруживается, что поэт так останавливает читательское внимание на собственном «Я», потому, что он не знает, каково его настоящее «Я» – и жаждет ответа со стороны, извне. В раннем стихотворении «Пролог» (1955) Евтушенко так характеризовал своё «Я»: «Я разный – я натруженный и праздный, / Я целе- и нецелесообразный… / Я так люблю, чтоб всё перемежалось! / И столько всякого во мне перемешалось»".
"Вообще контакт психологических тем «Я» и «России» в творчестве Евтушенко часто становится предметом саднящих авторских раздумий. Достаточно вспомнить знаменитое двустишие «моя фамилия – Россия, / а Евтушенко – псевдоним», воспринятое читателями как эпатаж, но на деле являющееся добровольным признанием в исчезновении собственного «Я», заменённого совокупной «Россией». Кстати, броский афоризм «если будет Россия, /значит, буду и я» – смягчённый вариант того же признания".
" «Я» Евтушенко было связано с советской государственной идеологией – но не жёсткой функцией «профессионального пропагандиста», а гибкой социально-культурной ролью «журналиста». Можно сказать, что это «Я» было идеологическим в той степени, в какой к государственной идеологии была причастна «Россия», составлявшая сущность «Я» Евтушенко. Это объясняет то, что он мог и протестовать против ввода советских войск в Чехословакию в 1968-м году – и, в то же время, оставаться любимым поэтом советских вождей: собирательное «Я» Евтушенко вмещало в себя и «Я» протестной интеллигенции, и «Я» генсека правящей партии Л. И. Брежнева.
Специфику «Я» Евгения Евтушенко исчерпывающе характеризует следующий отрывок из стихотворения «Мои университеты» (1984).

Я клеймом большинства заклеймён.
Я хочу быть их кровом и пищей.
Я – лишь имя людей без имён.
Я – писатель всех тех, кто не пишет.
Я писатель,
которого создал читатель,
и я создал читателя.
Долг мой хоть чем-то оплачен.
Перед вами я весь –
ваш создатель и ваше созданье,
Антология вас,
ваших жизней второе изданье…".

Вот то, что я могу сказать об умершем вчера Е. Евтушенко. Действительно он был "человеком-эпохой" (смысловое ударение на втором слове). В крушении СССР он сыграл точно такую же роль, какую в этом процессе сыграло всё общество; в этом плане упрёки к нему - упрёки к собственному отражению в зеркале.